Неточные совпадения
Серые и радужные кредитки, не убранные со стола, опять замелькали в ее
глазах, но она быстро отвела
от них лицо и
подняла его на Петра Петровича: ей вдруг показалось ужасно неприличным, особенно ей, глядеть на чужие деньги.
Она вздрогнула и онемела на месте. Потом машинально опустилась в кресло и, наклонив голову, не
поднимая глаз, сидела в мучительном положении. Ей хотелось бы быть в это время за сто верст
от того места.
Вронский вошел в вагон. Мать его, сухая старушка с черными
глазами и букольками, щурилась, вглядываясь в сына, и слегка улыбалась тонкими губами. Поднявшись с диванчика и передав горничной мешочек, она подала маленькую сухую руку сыну и,
подняв его голову
от руки, поцеловала его в лицо.
Фенечка
подняла на Базарова свои
глаза, казавшиеся еще темнее
от беловатого отблеска, падавшего на верхнюю часть ее лица. Она не знала — шутит ли он или нет.
Он снова задумался, высоко
подняв брови. В это утро он блестел более, чем всегда, и более крепок был запах одеколона, исходивший
от него. Холеное лицо его солидно лоснилось, сверкал перламутр ногтей. Только
глаза его играли вопросительно, как будто немножко тревожно.
Слева
от Самгина одиноко сидел, читая письма, солидный человек с остатками курчавых волос на блестящем черепе, с добродушным, мягким лицом;
подняв глаза от листка бумаги, он взглянул на Марину, улыбнулся и пошевелил губами, черные
глаза его неподвижно остановились на лице Марины.
Говорила она с акцентом, сближая слова тяжело и медленно. Ее лицо побледнело,
от этого черные
глаза ушли еще глубже, и у нее дрожал подбородок. Голос у нее был бесцветен, как у человека с больными легкими, и
от этого слова казались еще тяжелей. Шемякин, сидя в углу рядом с Таисьей, взглянув на Розу, поморщился, пошевелил усами и что-то шепнул в ухо Таисье, она сердито нахмурилась,
подняла руку, поправляя волосы над ухом.
Рядом с ним явился старичок, накрытый красным одеялом, поддерживая его одною рукой у ворота, другую он
поднимал вверх, но рука бессильно падала. На сморщенном, мокром
от слез лице его жалобно мигали мутные, точно закоптевшие
глаза, а веки были красные, как будто обожжены.
Варвара. Ну, уж едва ли. На мужа не смеет
глаз поднять. Маменька замечать это стала, ходит да все на нее косится, так змеей и смотрит; а она
от этого еще хуже. Просто мука глядеть-то на нее! Да и я боюсь.
Один смотрит,
подняв брови, как матросы, купаясь, один за другим бросаются с русленей прямо в море и на несколько мгновений исчезают в воде; другой присел над люком и не сводит
глаз с того, что делается в кают-компании; третий, сидя на стуле, уставил
глаза в пушку и не может
от старости свести губ.
Ухватил всадник страшною рукою колдуна и
поднял его на воздух. Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит ни живой, ни воскресший. Ворочал он по сторонам мертвыми
глазами и увидел поднявшихся мертвецов
от Киева, и
от земли Галичской, и
от Карпата, как две капли воды схожих лицом на него.
Тот на мгновение
поднял было на него
глаза от книги, но тотчас же отвел их опять, поняв, что с юношей что-то случилось странное.
— Больше тысячи пошло на них, Митрий Федорович, — твердо опроверг Трифон Борисович, — бросали зря, а они
подымали. Народ-то ведь этот вор и мошенник, конокрады они, угнали их отселева, а то они сами, может, показали бы, скольким
от вас поживились. Сам я в руках у вас тогда сумму видел — считать не считал, вы мне не давали, это справедливо, а на
глаз, помню, многим больше было, чем полторы тысячи… Куды полторы! Видывали и мы деньги, могим судить…
— К чему она приговорена? — спросил он,
подняв глаза от книги.
Он
поднял глаза от портфеля… Перед ним стоит — живая Вера! Он испугался.
Она поехала к Бьюмонту. Он сидел в пальто с широкими рукавами и читал;
поднял глаза от книги, когда отворилась дверь.
Он опять положил записку. Вера Павловна на этот раз беспрестанно
поднимала глаза от бумаги: видно было, что она заучивает записку наизусть и поверяет себя, твердо ли ее выучила. Через несколько минут она вздохнула и перестала
поднимать глаза от записки.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь я носил в себе целый мир смутных вопросов и ощущений. Мог ли он понять меня? Мог ли я в чем-либо признаться ему, не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли, что он узнает когда-либо о моем знакомстве с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе я был не в состоянии. К тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б я изменил им, нарушив данное слово, то не мог бы при встрече
поднять на них
глаз от стыда.
Когда они все бывали в сборе в Москве и садились за свой простой обед, старушка была вне себя
от радости, ходила около стола, хлопотала и, вдруг останавливаясь, смотрела на свою молодежь с такою гордостью, с таким счастием и потом
поднимала на меня
глаза, как будто спрашивая: «Не правда ли, как они хороши?» Как в эти минуты мне хотелось броситься ей на шею, поцеловать ее руку. И к тому же они действительно все были даже наружно очень красивы.
— Это не так надо понимать, — тихо и как бы нехотя ответил князь, продолжая смотреть в одну точку на полу и не
подымая глаз, — надо так, чтоб и вы согласились принять
от него прощение.
Почти всё общество, — туземцы, дачники, приезжающие на музыку, — все принялись рассказывать одну и ту же историю, на тысячу разных вариаций, о том, как один князь, произведя скандал в честном и известном доме и отказавшись
от девицы из этого дома, уже невесты своей, увлекся известною лореткой, порвал все прежние связи и, несмотря ни на что, несмотря на угрозы, несмотря на всеобщее негодование публики, намеревается обвенчаться на днях с опозоренною женщиной, здесь же в Павловске, открыто, публично,
подняв голову и смотря всем прямо в
глаза.
И вот ей именно захотелось теперь еще больше
поднять пред ними голову, затмить всех вкусом и богатством своего наряда, — «пусть же кричат, пусть свистят, если осмелятся!»
От одной мысли об этом у ней сверкали
глаза.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы
от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то
глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
Соберется с духом, наберется смелости, скажет словечко про птичку ль, в стороне порхнувшую, про цветы ли, дивно распустившие яркие лепестки свои, про белоствольную ли высокую березу, широко развесившую свои ветви, иль про зеленую стройную елочку, но только и слышит
от Параши: «да» да «нет». Рдеют полные свежие ланиты девушки, не может
поднять она светлых очей, не может взглянуть на путевого товарища… А у него
глаза горят полымем, блещут искрами.
Ни в тех ни в сех,
от берега отстала, к другому не пристала, совестно даже на людей
глаза поднять…
— Как можно в этих горенках? —
подняв заплаканные
глаза на Алексея, сказала Марья Гавриловна. — При наших-то достатках да в этих клетушках!.. Полно ты, полно!.. А дом-от!.. Купим до того времени… Неделя остается… Бог даст, управимся.
Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными
от злобы
глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга,
подняли хриплый рев.
С теми же тупыми
глазами, с сосредоточенною, испуганною покорностью девушка повернулась на бок и
подняла грубую холщовую рубашку, не сгибавшуюся, как лубок,
от засохшего гноя. У меня замутилось в
глазах от нестерпимой вони и
от того, что я увидел. Все левое бедро,
от пояса до колена, представляло одну громадную сине-багровую опухоль, изъеденную язвами и нарывами величиною с кулак, покрытую разлагающимся, вонючим гноем.
— Папа не спал всю ночь и теперь уснул очень крепко, — сказала Женни, не
поднимая глаз от работы.
И в этот день, когда граф уже ушел, Александр старался улучить минуту, чтобы поговорить с Наденькой наедине. Чего он не делал? Взял книгу, которою она, бывало, вызывала его в сад
от матери, показал ей и пошел к берегу, думая: вот сейчас прибежит. Ждал, ждал — нейдет. Он воротился в комнату. Она сама читала книгу и не взглянула на него. Он сел подле нее. Она не
поднимала глаз, потом спросила бегло, мимоходом, занимается ли он литературой, не вышло ли чего-нибудь нового? О прошлом ни слова.
Брюнетка с матовым цветом лица,
от болезненной худобы сделавшимся восковым и почти прозрачным, с большими черными огневыми
глазами, полузакрытыми отяжелевшими веками и густыми ресницами, которые она с трудом
поднимала, изредка окидывая грустным взглядом окружающую обстановку.
Скосив
глаза направо, Ромашов увидел далеко на самом краю поля небольшую тесную кучку маленьких всадников, которые в легких клубах желтоватой пыли быстро приближались к строю. Шульгович со строгим и вдохновенным лицом отъехал
от середины полка на расстояние, по крайней мере вчетверо больше, чем требовалось. Щеголяя тяжелой красотой приемов,
подняв кверху свою серебряную бороду, оглядывая черную неподвижную массу полка грозным, радостным и отчаянным взглядом, он затянул голосом, покатившимся по всему полю...
Александра Петровна неожиданно
подняла лицо
от работы и быстро, с тревожным выражением повернула его к окну. Ромашову показалось, что она смотрит прямо ему в
глаза. У него
от испуга сжалось и похолодело сердце, и он поспешно отпрянул за выступ стены. На одну минуту ему стало совестно. Он уже почти готов был вернуться домой, но преодолел себя и через калитку прошел в кухню.
В первый раз он
поднял глаза кверху и в упор посмотрел прямо в переносицу Шульговичу с ненавистью, с твердым и — это он сам чувствовал у себя на лице — с дерзким выражением, которое сразу как будто уничтожило огромную лестницу, разделяющую маленького подчиненного
от грозного начальника.
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным и его восторженным обожанием Людмилы, на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю
от любви к нему!» — и в то же время взглядывала и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками, и
подняв, по своей манере,
глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
— Слава всевышнему! — сказал он,
поднимая глаза к небу. — Его волей вселяется в сердца людей маловедомых великое изречение: «Блюдите, да не презрите единого
от малых сих!»
— Явка уж, судырь,
от нас тебе написана! — сказал он, то
поднимая глаза на Вихрова, то опуская их.
Я
поднял глаза и понял, в чем дело: фельдшер, оказывается, стал падать в обморок
от духоты и, не выпуская крючка, рвал дыхательное горло.
«Как в небе звезды», — подумал я и с холодком под сердцем склонился к груди, потом отвел
глаза от нее,
поднял их на лицо.
Он
поднял наконец
глаза, и они даже засияли
от удовольствия, так он был заинтересован.
Но в Вере Николаевне, — в этом великолепном экземпляре сокола в человеческом образе, — меньше всего было чего-нибудь
от московского «милого человека». Она не стала растерянно бегать
глазами, не стала говорить, что для него, к сожалению, не найдется места и т. п. Она
подняла голову и решительно, раздельно ответила...
Елена исхудалою рукой
подняла черную ткань, закрывавшую верхнюю часть ее лица, и князь увидел ее тихие
глаза, красные
от слез, и встретил знакомый кроткий взор, отуманенный бессонными ночами и душевным страданием.
— А это с одного… — сказал Чартков, и не кончил слова: послышался треск. Квартальный пожал, видно, слишком крепко раму портрета, благодаря топорному устройству полицейских рук своих; боковые досточки вломились вовнутрь, одна упала на пол, и вместе с нею упал, тяжело звякнув, сверток в синей бумаге. Чарткову бросилась в
глаза надпись: «1000 червонных». Как безумный, бросился он
поднять его, схватил сверток, сжал его судорожно в руке, опустившейся вниз
от тяжести.
Однажды подъезжал я к стрепету, который, не подпустив меня в настоящую меру, поднялся; я ударил его влет на езде, и мне показалось, что он подбит и что, опускаясь книзу, саженях во ста
от меня, он упал; не выпуская из
глаз этого места, я сейчас побежал к нему, но, не добежав еще до замеченной мною местности, я на что-то споткнулся и едва не упал; невольно взглянул я мельком, за что задела моя нога, и увидел лежащего стрепета с окровавленною спиной; я счел его за подстреленного и подумал, что ошибся расстоянием; видя, что птица жива, я проворно схватил ее и
поднял.
Молодая девушка
подняла на него распухшие
от слез
глаза.
Немец
от удивления широко открывает
глаза и даже рот, отчего сигара падает на землю. Он, кряхтя, нагибается,
подымает сигару, вставляет ее опять в рот и только тогда произносит...
Слегка привстав, я оглянулся кругом — и встретился взглядом с любяще-тревожными, перебегающими
от лица к лицу
глазами. Вот один
поднял руку и, еле заметно шевеля пальцами, сигнализирует другому. И вот ответный сигнал пальцем. И еще… Я понял: они, Хранители. Я понял: они чем-то встревожены, паутина натянута, дрожит. И во мне — как в настроенном на ту же длину волн приемнике радио — ответная дрожь.
Не дослушав, я опрометью бросился к нему наверх — я позорно спасался бегством. Не было силы
поднять глаза — рябило
от сверкающих, стеклянных ступеней под ногами, и с каждой ступенью все безнадежней: мне, преступнику, отравленному, — здесь не место. Мне никогда уж больше не влиться в точный механический ритм, не плыть по зеркально-безмятежному морю. Мне — вечно гореть, метаться, отыскивать уголок, куда бы спрятать
глаза, — вечно, пока я наконец не найду силы пройти и —
Отец подобрал поводья, отклонился
от Зинаиды, она медленно
подняла на него
глаза — и оба поскакали…
Экзархатов
поднял на него немного
глаза и снова потупился. Он очень хорошо знал Калиновича по университету, потому что они были одного курса и два года сидели на одной лавке; но тот, видно, нашел более удобным отказаться
от знакомства с старым товарищем.